"Наказание" Раскольникова

Жизнь оказывается сложнее и мудрее одержимых, исступленных слепцов, рано или поздно она торжествует над ними. "Солгал-то он бесподобно,- говорит Раскольникову следователь Порфирий Петрович,- а на натуру-то и не сумел рассчитать". Заметим, что в ходе преступления и наказания нравственное сознание героя остается спокойным. Даже на каторге "совесть его не нашла никакой особенно ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаху, который со всяким может случиться". Теория деления людей на "властелинов" и "тварей" цепко держится в его уме, контролирует почти безраздельно его сознание. Почему же тогда герой идет предавать себя, почему сознается в своем преступлении?

На явку с повинной Раскольникова толкают не разум, не убеждения, а какие-то другие силы, к которым нужно присмотреться внимательно.

На следующее утро после преступления героя вызывают в полицейскую контору. Его охватывает отчаяние, "цинизм гибели". По дороге он готов признаться в убийстве: "Встану на колена и все расскажу". Но узнав, что его вызвали совсем по другому поводу, Раскольников ощущает прилив радости, которая в глазах окружающих непонятна и подозрительна. Когда порыв радости проходит, Раскольников смущается своей опрометчивостью. Ведь в нормальном состоянии он вел бы себя иначе и никогда не позволил бы "интимностей" в разговоре с полицией. Радость мгновенно сменяется чувством страха. Герой начинает замечать на себе вопросительные взгляды представителей закона и испытывает внутреннее замешательство. Подозрительность разрастается, превращаясь в мучительное чувство одиночества, отчужденности от людей: "...Теперь, если бы вдруг комната наполнилась не квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы для них у него ни одного человеческого слова, до того вдруг опустело его сердце".

Совершив убийство, Раскольников поставил себя в противоестественные отношения к окружающим людям. Он вынужден постоянно, на каждом шагу, лгать себе и другим, и эта ложь, эта "игра" иссушают, опустошают душу героя. Преступлением Раскольников отрезал себя от людей. Но живая натура героя, не охваченная теорией, увертывающаяся от ее беспощадной власти, не выдерживает отчужденной позиции. Вопреки убеждениям и доводам рассудка его постоянно тянет к людям, он ищет общения с ними, пытается вернуть утраченные душевные связи. Но поведение героя невольно воспринимается со стороны как подозрительное: от него отмахиваются, его принимают за сумасшедшего. В острые минуты душевной депрессии Раскольников пускается в рискованную игру с Заметовым, чтобы на мгновение испытать чувство свободы, вырваться из подполья, из пустоты одиночества. Волей-неволей он плетет вокруг себя сеть неизбежных подозрений. "Язык" фактов, материальные последствия преступления герой легко уничтожил, но он не может спрятать от людей "язык" души. Желание чем-то заполнить душевный вакуум начинает принимать уже болезненные, извращенные формы, напоминающие тягу к самоистязанию. Героя тянет в дом старухи, и он идет туда, еще раз слушает, как отзывается мучительным, но все-таки живым чувством в иссохшей душе звон колокольчика, который в момент преступления глубоко потряс его.

Ощущение преступности порождает катастрофическую диспропорцию во взаимоотношениях героя с другими людьми. Эта диспропорция касается и внутреннего мира Раскольникова: болезненное чувство подозрительности возникает у него, прежде всего, по отношению к самому себе, возбуждает постоянную рефлексию, бесконечные сомнения. В поисках выхода из нее и скрывается психологическая причина странной на первый взгляд тяги Раскольникова к следователю Порфирию. В "поединке" с Раскольниковым Порфирий выступает чаще всего как мнимый антагонист: спор со следователем - отражение и прямое подчас выражение спора Раскольникова с самим собой. Привязанность героя к Порфирию не столько внешняя - страх юридического наказания,- сколько внутренняя: Раскольников сердечным инстинктом не принимает идею, продолжающую сохранять власть над его умом. Герой сомневается в натуральности своей психологической игры со следователем и потому, что умный Порфирий хитрит, и потому, что Раскольников теряется в самом себе. Вне всяких юридических "ловушек" реакция Раскольникова на жизнь изнутри лжива и неестественна. Хлопотливая болтовня Порфирия для него - лучшая мышеловка: она раздражает, тревожит, возбуждает героя, и этого достаточно, чтобы он "психологически не убежал" от следователя.

Достоевский показывает трагедию актерства Раскольникова, тщетность его попыток рационально проконтролировать свое поведение, "рассчитать" самого себя. "Этому тоже надо Лазаря петь... и натуральнее петь! - думает Раскольников по дороге к Порфирию Петровичу.- Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь. Нет, усиленно было бы опять ненатурально... Ну, да там как обернется... посмотрим... сейчас... хорошо или не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!"

Храня в себе тайну преступления, герой не может спастись от лжи. Он старается "натурально петь" в условиях, исключающих такую натуральность. Вот он "усиленно законфузился" - уже симптом того, что "натура" хитрее расчета и сама себя выдает, "высовывает язык". "Вы, кажется, говорили вчера, что желали бы спросить меня... форменно... о моем знакомстве с этой... убитой? - начал было опять Раскольников,- ну зачем я вставил это кажется? - промелькнуло в нем как молния.- Ну, зачем я так беспокоюсь о том, что вставил это кажется?" - мелькнула в нем тотчас же другая мысль как молния. И вдруг он ощутил, что мнительность его от одного соприкосновения с Порфирием, от двух только слов, от двух только взглядов, уже разрослась в чудовищные размеры... и что это страшно опасно: нервы раздражаются, волнение увеличивается. "Беда! Беда!.. Опять проговорюсь".

Порфирий понимает, что поймать Раскольникова с помощью допроса по форме - нельзя, по части логической "казуистики" он силен. Героя подводит другое - внутреннее ощущение своей преступности. Поэтому Порфирий смело открывает перед ним психологические расчеты: "Что такое: убежит! Это форменное; а главное-то не то; ...он у меня психологически не убежит, хе-хе! Каково выраженьице-то! Он по закону природы у меня не убежит, хотя бы даже и было куда убежать. Видали бабочку перед свечкой? Ну, так вот он все будет, все будет около меня, как около свечки, кружиться; свобода не мила станет, станет задумываться, запутываться, сам себя кругом запутает, как в сетях, затревожит себя насмерть!.. И все будет, все будет около меня же круги давать, все суживая да суживая радиус, и - хлоп! Прямо мне в рот и влетит, я его и проглочу-с, а это уж очень приятно-с, хе-хе-хе! Вы не верите?"

Тем не менее, Порфирий уходит от читателей романа и его героя, "согнувшись и как бы избегая глядеть на Раскольникова". Не Порфирию суждено стать спасителем и исцелителем Раскольникова, который не признает себя виновным перед юридическими постановлениями "мира сего" и их исполнителями: "В чем я виноват перед ними?.. Они сами миллионами людей изводят". В ходе допросов следователь действительно менее всего "глядел на Раскольникова". Душа героя его интересовала лишь с юридической точки зрения, как средство, используя которое можно ловко "подловить" преступника. И менее всего интересовал Порфирия живой, страдающий, потерявший себя, ищущий защиты и покровительства человек, с которым нужно обращаться бережно. Порфирий же, напротив, испытывает какое-то садистское наслаждение муками жертвы. Есть в его психологии что-то от будущего Иудушки Головлева, героя романа М. Е. Салтыкова-Щедрина "Господа Головлевы". Та же "паутина" липких, лживых слов, та же паучья хлопотливость. Не исключено, что Салтыков-Щедрин, работая над романом, помнил о Порфирии Достоевского и дал Головлеву его имя.